Отпечаток времени

Автор Admin - 15 Сентябрь, 2013
Категория: Петр Машеров

После гибели Машерова его фамилия начала замалчиваться: ее запрещалось использовать в официальной печати. Кому и для чего это понадобилось? Откуда и как произрастали корни запрета? Чтобы понять это, нужно окунуться в атмосферу взаимоотношений между членами Бюро ЦК КП Белоруссии, сотрудниками аппарата ЦК, коллегами по работе, в обстановку, царившую там при нем и после него.

Секретари входили в его кабинет свободно, заведующие отделами — по предварительной договоренности, чаще через помощника Крюкова. Любой инструктор, заведующий сектором мог также попасть к первому секретарю, хотя некоторые побаивались. В отличие от отдельных партийных лидеров, Машеров был доступен для рядовых партийных функционеров. Он любил, когда к нему без соблюдения субординации, без специальных вызовов заходили работники аппарата более низкого ранга. От них он получал ценную информацию, которую иногда скрывали секретари, заведующие отделами. Молодые работники не утратили своего романтизма, стремились как-то по-новому решать проблемы. Многие, возможно, хотели обратить на себя его внимание. Счастливые, довольные выходили они из кабинета. Впрочем, просто так сюда люди не шли, знали, насколько он загружен работой.

Машеров как бы со стороны внимательно наблюдал за собой: анализировал свое поведение, следил за манерой держаться на трибуне, среди людей, был очень требователен к одежде. Любил нравиться людям своей интеллигентностью, подтянутостью, стройной фигурой. Слушая собеседника, как правило, сосредоточивался, складывал руки на груди, следил, чтобы никто не заметил, что он в какой-то момент расслабился, допустил оплошность или ошибку. Многие партработники подражали первому секретарю.

В его работе, отношениях с людьми слова «не знаю» не существовало. Он очень много читал. Вечером уйдет домой, а назавтра возвращается с какой-то новой идеей, что-то интересное расскажет. Многие удивлялись: и когда он только успевал отыскивать информацию в разных журналах, книгах? Поэтому и работникам аппарата приходилось посещать библиотеку, перечитывать то, о чем он рассказывал.

Свое личное настроение на сотрудников он не переносил. А если просчеты допускали, — тогда держись! Но у него была изумительная черта: накричит за ошибку на кого-либо, а потом всем своим поведением старается снять инцидент. Никто не слышал, чтобы он бранился нецензурными словами. Вот Сергей Притыцкий, которого тоже уважали, так тот иногда употреблял в спорах «более понятные выражения»...

Машеров страшно не любил, когда ему лгали. Он мог заинтересоваться человеком, но если узнавал об обмане или о том, что его именем спекулируют, — больше этот человек для него не существовал. И в отношении к женщинам был «святым». В беседах с людьми бывал и возбужденным, и веселым, и шутливым, и острым на слово. На заседаниях бюро ЦК он обычно ходил по залу, иногда энергично жестикулируя, но больше стоял, слушая присутствующих. Однажды сделал секретарю приемной замечание за то, что та очень ярко накрасила ногти. Подает С. Степина бумаги, а он глянул на ее руки и строго, не повышая голоса, спросил:
— Что это такое?
Он умел быть строгим...

К сожалению, время тоже накладывает свой отпечаток на характер, стиль работы, поведение каждого человека, в том числе и первого лица.